В начале был формалин
Я помню дом, где первый этаж был аптекой, а второй - операционной. Отец держал пилу для костей на виду, как другие держат семейные портреты. К восьми годам я уже смотрел на извлечённую из тела печень и думал, о том, как она похожа на что-то с кухни. К одиннадцати посещал анатомические театры, а спустя пару лет уже ассистировал отцу.
Моя мать… Моя мать держала финансы, управляла аптекой. Её отец владел похоронным бюро - и это всегда служило причиной странных, весьма мрачных шуток и перешептываний. Она была тиха, как снег, но я всегда чувствовал её присутствие. Словно бы... до сих пор.
Я рано понял, что отличаюсь. Во мне тлела сила, недоступная простым людям, но предназначенная именно для них. Я умел исцелять... Или мог уметь - ведь "обычное" врачебное дело кормило нас дольше, чем магия. Но потенциал был, так или иначе, так что отец отправил меня к тем, кто одновременно читал Библию  и трактаты Парацельса, крестился одной рукой, а другой в потёмках пытался найти ответы в мрачной, вязкой и пованивающей несвежестью глубине человеческого тела  - в Галле. В этом прусском гнезде, где пиетизм и прогресс постоянно грызли друг другу горло, в то время как французская революция наступала на пятки. На этом стыке я нашёл учителей,  таких же "посвящённых", как и отец, и учившие таким важным "мелочам", как задерживать душу в этом бренном теле подольше, исцеляя тело - и не быть при этом совершающим странные пассы клоуном и шарлатаном. Осторожности тоже учили. Последний урок я усвоил плохо.

Когда запахло порохом
Французская армия... Я записался, потому что в Пруссии меня уже искали за “чудеса в лазарете”, а французы гребли почти всех, что бы "освободить" Европу. Там было весело: марши под барабаны, красивые мундиры, девушки в каждом городе и гниющее заживо месиво в палатках госпиталей. О  последнем  предпочитали молчать авторы пространных романов и их поклонники.
Аустерлиц! Яркое, как солнце трёх императоров, воспоминание! Оно взошло и сожгло поле словно за один день. Но я помню, как тяжело нам давался каждый пациент, стараниями вороватых интендантов Корсиканца. И всё же,  из прошлого стоит перед глазами видение, как я   шёл среди тел, которые уже не встанут. Помню молодого солдата - мальчика в разорванном мундире, которого более старший, мрачный от непролитых слёз, укрывал плащом. Я почувствовал… плач. Зов. Стук с обратной стороны. И открыл дверь, словно его глаза. Он зашевелился, а я начал шить. Его душа не хотела уходить, но нити рвались. Белыми нитями на войне шиты договоры, отчёты, обещания, солдаты… Но сегодня это было хорошо. Он умер через семь лет, уже мужчиной. Второй шанс - такого кредита даже в банке не дадут!

Россия. Долгая, холодная, моя
Я перешёл на другую сторону раньше, чем французы поняли, с чем им предстоит иметь дело. Я был саксонцем на их службе, пока их сапог насаждал чужие порядки в моей стране, мне не было доверия.  В России не задавали лишних вопросов, платили полновесным золотом, выгодно меняли скуку смертную на смертельную усталость. Неплохая сделка, если спросите меня.
Меня всегда поражало, как русские солдаты в лазаретах умирали с таким видом, будто им просто очень неудобно. Я вытаскивал их обратно, говорил “Команды умирать не было”. Они тяжко вздыхали - разорванной грудью - и возвращались. Чаще  говорили “спасибо”.
Я прошёл с этой страной всё, что смог: Бородинское поле, Севастополь,  Кавказ и Порт-Артур. Странствовал, когда моя практика уже считалась оскорбительно долгой в сменяемых военных частях и уездах. В Якутии шаман поймал душу умирающего за кончик, как рыбак - за хвост. В Тбилиси старый колдун показал каббалистические тексты, больше похожие на безумие, помноженное на бесконечность. А пара вампиров с Черноморья продемонстрировала, на что способна кровь, как топливо магии. Кажется, именно они дали мне рекомендательное письмо в румынский Умбрелор - и я впервые пришёл туда  рассказывать колдунам, ведьмам и вампирам о своём искусстве врачевания живых и мёртвых. Прилежным наставником я не был - моя новая родина постоянно звала обратно. Флаги же в Европе менялись, как наволочки в борделе. В сравнении, в России менялась только погода. И то не всегда.
1914–1918 года почти сломали меня. Газ, крысы, миллионы в кровавой, вязкой грязи. Конвейер смерти, который другого бы некроманта обрадовал, но я чувствовал… отчаяние. Многие умирали не потому что у них не было шансов, а потому что их не давали, считали тратой ресурсов, забывали. Ничего не хватало: людей, провизии, рук… рук у людей. Атаки мертвецов, фигурально и реально. Осовец знаете? Нет, не моя работа, они сами. Удивительное, страшное время. Кормили тоже неважно.
Гражданская война! Сначала белые, словно я пытался поднять труп, потом красные, как живая кровь. Первые, в том числе весьма достойные люди, отправились на свалку истории и кладбища, вторые же решили мести по новому в тон кумачу. Не скажу, что было прямо совсем плохо, но когда в 37-м за мной пришли люди в кожанках с интимными вопросами о моём возрасте и классовой ориентации, я понял - пора. Попрощался с Некрополем, он не ответил. Лучшее прощание.

Немецкая дисциплина без стоп-слова
1938–1945, Берлин. Преподавал в Шарите, тайно - возвращался с семинарами в Умбрелор. По возвращению из Румынии в один день ко мне снова пришли люди в кожаных плащах, но с другими повязками. Приглашали в свой,  какой-то особенный цирк. Что-то про “древние тайны” и “Наследие”. Их идеи казались мне дилетантством. Да и для людей, жаждущих бессмертия, они слишком боялись умирать - и слишком любили убивать. Многие из тех нелюдей, которых я когда-то уважал, подняли их знамя и заперлись в выдуманном мирке, глухие к словам. И, в конечном итоге, заодно заперли и меня - в одном из орденсбургов. Я был не единственным “гостем” - с несвойственным немцам гостеприимством они приглашали гостей из-за граней. Плохих гостей, но готовых взимать плату душами и кровью, но выставить счёт и получить оплату - кардинально разные вещи. Один из таких гостей пламенно высказался (буквально), а я охотно поддержал оратора. Замок горел, а его обитатели под чёрным солнцем бессмысленно искали свою “Вальгаллу”, пока их не выжгли американцы.
После этого моя Германия - да и вся Европа - напоминала пациента после очень плохо прошедшей операции на желчном пузыре. И пахла соответственно. Иронично, но я пошёл по стопам недавних мучителей - в Аргентину. Там солнце жаркое, женщины горячие, а старые (и новые) жители не обзавелись привычкой задавать вопросы. Я почти поверил, что можно жить спокойно. Пока не пришли американцы с предложением "работать на благо демократии". Я улыбнулся, пожал руки и поступил так, как полагается, когда приходят с такими предложениями к таким, как я - забрал только саквояж, остальное предал огню, скрылся.

Кровавые алмазы в почках
Ещё одна яркая вспышка в памяти - 1994, Руанда. Сто дней. Мачете вместо скальпелей, кровь всюду, словно в дурном сне мясника. Я тогда встал на ноги после событий в Конго, держал клинику, лечил туристов и местных. Когда страну охватил сепсис апартеида, я наивно пытался лечить тех, кто ничего не решал, даром, что штопал и тутси, и хуту. Один вождь хуту принёс мне отрубленную руку сына и сказал: "Сделай, муганга". Я сшил. И снова. И снова. Потом меня всё равно пытались убить, а клинику... всё же я закрыл. Хотя как закрыть обгорелые руины? Так, махнул рукой.
Я прибился к европейским наёмникам, чьи отряды, словно вши, ползали по телу Африки. На словах "защищали европейских граждан и их интересы и наводили порядок". Некоторые просто отрабатывали деньги, не сильно отличаясь от упырей. Но некоторые на деле уничтожали сошедших с ума местных шаманов и некро-туристов, грезящих об армии мёртвых и контроле над душам. Последних описать, кроме как “некрофилами-самоучками” у меня рука не поднимается.
Африка - интересный континент, не менее самобытный, чем безбрежность России. Как и шаманы отдалённых глубинок Дальнего Востока, местные бабалаво, марабу, сангомы и прочая публика предпочитают договариваться со Смертью, а не ставить её под свою власть. Иногда их торг, полный ухищрений и наивных хитростей, успешнее моего "кредита" или "рейдерского захвата". Но по большей части они не готовы нарушать ход вещей. Это, наверное, тоже верно. Их ритуалы очень часто завязаны на кровь, кости и поглощение плоти врагов, друзей - не пропадать же добру. Что-то я пробовал сам, что-то пробовали на мне: частичка меня осталась в Африке - не такая уж праздная шутка.

Сделай себе помощника сам
У каждого уважающего себя некроманта есть свой "Игорь". Молчаливый подручный, клеврет, инструмент наравне с ланцетом или зажимом. Мой первый был сыном кузнеца. Крепкий, надёжный, немногословный. После смерти - ещё лучше. Его разорвало где-то в Галиции. В Африке я собрал нового - свободных рук в достатке, исторически сложилось.

И снова Умбрелор
Молодёжь всё та же: одни боятся мёртвых, другие делают вид, что не боятся, третьи боятся, потому что знают. А есть те, кто спрашивает: "А если смерть - это лишь промежуточный эпикриз, а не посмертный?". Это правильный вопрос. На него я могу и хочу научить отвечать. Или поработать над своими формулировками?